Самая Исчезнувшая

        «Море, что душа – порой волнуется, порой штормит, а то гладкое и спокойное, словно зеркало. Солнце гладит его лучами, наполняя своим безразличием». Тьфу, какое дерьмо получается! Сегодня не мой день!

        Очередная скомканная бумажка полетела в мусорную корзину. Муки творчества… а куда деваться! Она уже битые 3 часа мучила бумагу, и все безрезультатно. Нервы ее были на пределе. Она постоянно то заворачивалась в сетчатую шаль, то резким движением скидывала ее на пол. Ее щеки были бледны, обкусанные губы горели, темные волосы растрепались и в беспорядке спадали на плечи. За окном валил снег. От его холодных отблесков кожа ее казалась еще прозрачней и безжизненней. Совсем уйдя в себя и свое сочинительство, она совершенно забыла обо мне. Поэтому я просто сидел в кресле и молча любовался. Есть в ней что-то такое особенное и притягательное. И рядом с ней весь мир меркнет. Если нельзя погрузиться в нее и раствориться в ней, то хотя бы можно погреться в свете ее лучей. До сих пор не понимаю, чем она меня так околдовала, но это похоже на окончательное и бесповоротное помутнение рассудка. Только бы видеть ее бледно-голубые глаза, только бы вдыхать запах ее волос – смесь кисловатых духов с табачным дымом, только бы держать ее вечно ледяные пальцы, пытаясь отогреть их хотя бы немного, только бы украсть поцелуй с ее обветренных губ… ой, что-то совсем замечтался, на какую-то дешевую лирику потянуло. Это она у нас писательствует, а не я. Ей и все карты в руки, а я лучше налью ей горячего кофе, черного, крепкого. Да и пепельница ей уже нужна новая. Столько курить!

        Мерзкая погода! На душе так же холодно, как на улице. Здесь нет любви. Нет ничего. Пустота и холод. И никакая шаль не согреет, никакая ласка. Все это ложь. Истинна лишь свобода – свобода мысли, действия, выбора, чувств. Как же ему сказать? Как? Я больше не могу его видеть рядом. Надоел. Просто сказать, чтоб проваливал прочь? Нет, не могу. Да, я тряпичное существо. Не умею причинять боль незаслуженно. Черт, и писать не могу из-за этих дурацких мыслей! Вот какого, спрашивается, он сидит за спиной и глазеет? Дырку протрет! Нет бы чем-нибудь общественно полезным занялся! Например, сходил в магазин или начал прибираться в комнате… Рядом с ней на стол аккуратно водрузилась кружка горячего черного кофе. Знакомые руки нежно обняли за плечи. «Фа, ты устала, отдохни немного,» - прошептал он и поцеловал в шею. По телу ее пробежали мурашки. Он решил, что это от наслаждения – она знала, что – от отвращения. Эти отношения – полнейшее недоразумение! Спасаться от них, спасаться скорее, пока я не пропала, пока не вляпалась так, что не отмыться!
       «Послушай, я и вправду устала что-то. Не идет работа никак,» - отпив глоток любимого напитка, сказала она. «Сходи за пивом, возьми к нему кальмаров, орешков или еще чего-нибудь. Я сейчас позвоню ребятам. Сегодня будут посиделки, пожалуй. Мне хочется развеяться.» Он потупился. «Что такое, солнце глаз моих?» «Я надеялся, что мы можем этот вечер провести вдвоем – только ты и я. Я так по тебе соскучился, а ты, кажется, совсем забыла обо мне». «У нас еще вся ночь впереди. Завтра ведь можно спать, сколько влезет. Но вечер я хочу провести в шумной компании. Ты что-то имеешь против? Нет? Вот и отлично, потому что все недовольные могут быть свободны.» Она поджала губы и даже, казалось, скрипнула от злости зубами, аккуратно так, но вполне убедительно. Он грустно посмотрел на нее, оделся. Уже выходя, вдруг вернулся, резко крутанул ее на стуле так, что несколько увесистых капель кофе познакомились с белой тканью ее брюк: «Зачем я нужен тебе?» Она смотрела прямо в его глаза, смотрела и молчала. Нет, она не пыталась скрыть от него что-то сейчас, она не обдумывала правильные слова, не испытывала его волю и даже не пыталась показать, кто в доме хозяин. Она просто испугалась. Она просто впала в ступор. И это был первый и последний раз, когда она испугалась его. Придя в себя, она погладила его по волосам, чмокнула в губы и улыбнулась: «Ну, что ты взбеленился. Успокойся. Иди уже.» И он пошел. Дверь захлопнулась. Нет, здесь нет любви – только фальшь. И каждый врет свою роль. Завтра скажу. Завтра уж точно скажу. Или нет, лучше послезавтра. Завтра отдохнем. Это ее «послезавтра» тянулось уже не первый месяц, хотя и первый год, близящийся к завершению.

      Она взяла лист бумаги и ручку и начала писать.
      «Я лежала в горячей постели… в нагретой нами постели… едва соприкасаясь с его остывающим бедром. Я всегда сильно мерзну. Он же наоборот горячий. Всегда, но только не после секса. Тогда я становлюсь раскаленней Инферно, а он глыбой льда. Во мне еще горит огонь, а он успокаивается и остывает. И тогда я грею его, хотя он этого не знает. Он уже спит. Он спокойно себе спит и не знает, что огонь, которым я его согреваю, зажжен другим. И этого ему лучше не знать, ведь так уж вышло, что я сделала наш выбор. Сделала за всех. Давно. Еще когда только мы встретились.»
       Ну, вот и вся история: и с началом, и с концом – не хватает только серединки. Три года… недурна серединка-то выходит.

       Он шел по улице. Противный мокрый снег падал за воротник и прилипал к лицу.
        Давно его не отпускало какое-то щемящее чувство, но трактовать его или исследовать он не желал.
        «Зачем я нужен тебе? Зачем, любовь моя?» - всё крутилось в его голове. И он не знал ответа на эти вопросы. Зато точно знал иное. Знал то, что знать не хотел. Она уйдет.
        «Но я же люблю ее, я не могу без нее. Весь мир опустеет, если ее не будет рядом. Женщина. Настоящая. Истинная. Моя. Моя ли?» В кармане он теребил коробочку. Не первый месяц он таскал ее с собой – второй. «Сегодня же скажу ей. Нет, завтра, потому что сегодня друзья в гости приходят. А завтра отдыхаем. Тогда послезавтра.»

         И друзья пришли.
         Компания уютно расположилась в комнате: кто на диване, кто в кресле, особо приближенные к земле – на полу. Последние события уже обсудили, равно как и героев этих событий. Вано взял гитару. Мелодично и душевно. Все затихли.

        И он спросил, зачем он нужен мне. Зачем? И еще когда только мы встретились, я уже знала ответ.
        Он стоял на платформе. Я его узнала сразу же. По глазам. Он меня не узнал. Я похудела, лицо осунулось от горечи, которую я несла в сердце. Он смотрел глубоким грустным, даже скорее трагичным, взглядом. Кажется, он был несчастен от того, что боялся быть счастливым. Я помахала ему рукой, спустилась по ступенькам. Он подал мне руку. Сверху он казался таким маленьким, хрупким и беззащитным. И вот я упала в его руки. Сильные руки.
        Кто бы мог подумать, что у него могут быть сильными руки? Глупости какие-то…
        И тогда он мне был нужен как воздух. Ибо я хотела дышать. И тогда воздух казался любовью, а деревья - большими. Почему теперь деревья стали по плечо, а лужи – по колено? Может из-за Него?
        Когда я увидела Его впервые, мне показалось, что мир погрузился в пучину ада. Я услышала Его аромат, узрела Его огонь, вкусила звук Его голоса и поняла: раньше или позже, в этой жизни или в следующей мы будем столь близки, душой и телом, что от бытия останутся лишь руины. И каждый раз потом, когда я смотрела на Него, я грешила, ибо греховна была эта всесжигающая страсть, обуревающее желание, единая пульсация двух огней, ибо предавала я того, кого нарекла своим избранником. И каждый раз я пыталась отвести взгляд, оградиться хоть чем-нибудь, но это было невозможно, ибо непревозмогаема была тяга. Непреодолима. И каждая мысль о Нем наполняла мое сердце и бытие жизнью. И все прошлое и настоящее меркло и, в конце концов, исчезало, ибо в Нем была моя любовь, о Нем была моя жизнь и с Ним была моя душа.
        И все же ничего умнее, чем спрятаться за бутафорией любви к избраннику я не придумала. Когда-то он мне сказал: «Ты будешь за мной, как за каменной стеной». Ну, вот и дождался – стеной работает.

        Она взяла в руки гитару. Никто не знает Вольту. И напрасно. Пальцы пробежались по струнам – мягко и нежно. Так же мягко и нежно струны завибрировали в ответ.
«… Но пусть так и будет,
Пусть будет немного воды в молоке.
Тебя на моей руке
Кто-то забудет…»
И где-то в голосе проскочила густая слезинка.

        Что-то случилось с ней. Вечная душа компании сегодня молчит и как будто не с нами. А ведь сама же затеяла все это столпотворение. Когда она взяла гитару в руки, струны жалобно пискнули ей в ответ. Она смотрела в себя заворожено, любовно и обреченно. Она не спела эту песню, она ее выплакала. Обо мне? О себе? Как же она хороша. Белая и почти прозрачная, тонкая, словно стала воплощением выхолощенного чистого чувства. Какого? К кому?

        Она допела и прижалась щекой к гитаре, будто гитара могла тихонько рассказать ей какую-то тайну. Нет, ничего нового она не услышала, равно как и старого, как собственно и вообще ничего.
        Гитара уплыла обратно к Вано. Пошли веселенькие песенки. «Тихо в лесу», «Часики», «Про любовь». Только она сидела, всё еще погрузившись в себя. Она вспоминала, как все начиналось. Рука ее сама потянулась к столу. Бумага, ручка – все, что надо. Виновато улыбнувшись, она подала знак, что все нормально, и устроилась в уголке, обложившись подушками.

        «Глава первая: как все начиналось.
        - Какой здесь воздух, он пахнет по-другому. Новой жизнью, - сказала я, подхватывая его под руку. А он откинул с лица беспорядочные пряди волос и просто смотрел мне в глаза. Он, кажется, готов был заплакать. Он просто молчал. Он тогда не знал, что ему уготована я – его ключ к вратам града обетованного, его страшный сон и его вечная кара. Тогда я еще не знала, за что и как он будет расплачиваться. Не знала я, что расплатиться придется и мне.
        Молча, крепко взявшись за руки, мы доехали до его жилища. Так же молча легли спать. Он лег рядом, худенький и немытый. Рядом – это, конечно, громко сказано. Длинная узкая кровать, изогнутая, жутко неудобная. Страшно было соскользнуть с нее в любой момент, стоит только расслабиться. На ней с трудом помещалась я одна, а вдвоем мы практически лежали друг на друге. Он поцеловал меня в щеку, вздохнул и заснул. А я еще полночи думала, что любовь не зла, ибо на козла он походил мало… Скорее на маленького козленочка. И жестоко ли это, воскрешать свою душу, опустошая чужую.
        Утро пахло вонючим одеялом, грязным полом и сигаретным дымом. Я приоткрыла глаза. Он сидел напротив, мерно курил и задумчиво разглядывал меня.
        - Когда ты спишь, ты похожа на ангела, который обиделся на весь мир, - натягивая улыбку, сказал он.
        - Зато когда просыпаюсь, превращаюсь в диавола, - усмехнулась я. – Посиди со мной.
        Я протянула к нему руки, а он с опаской подошел. Этот путь, кажется, был для него вечной дорогой в ад. Он двигался медленно и заворожено, как кролик к удаву в пасть. Я обвила его шею руками, а тело ногами, я манила его, я его звала – молчаливо и неумолимо. Я целовала его тоненькое тело и гладила сальные волосы. А он боялся, но уже не сопротивлялся. В последний момент он в ужасе отринул от меня: «Мне нужно подумать!..» - и вышел вон. В комнату ворвался запах улицы и будничность развеяла блудный морок. Я вновь закрыла глаза.

        Сквозь грезы я видела неразличимые силуэты, которые по мере вступления сна в свои права становились все более объемными, яркими и осязаемыми. Сквозь огромные окна загородного дома льется солнечный свет. Он смотрит мне в глаза, обволакивая своим мороком. Вокруг все вдруг перестает существовать. Остаемся лишь мы. Глаза в глаза. Его улыбка завораживает. Сердце сжимается от избытка чувств, и начинает бешено колотиться от избытка чувственности. Его пальцы едва различимо прикасаются к моему плечу и из-под них по коже разбегаются мурашки, а потом по телу - пульсирующие горячие волны и… сознание покидает меня.
        Я открыла глаза. Вновь закрыла. Пыталась, силилась вернуться в то мгновение, вспомнить его прикосновение на моем плече. Этот заполняющий все бытие пламень. Этот необузданный порыв, не ведающий преград. И порочный, и чистый. Это откровение. Эту истину: ни хорошую, ни плохую – единственную. Вновь открыла глаза. По-кошачьи потянулась в пустой горячей постели. Подумалось: «Ах, если бы это когда-то стало правдой». Встала, пошла умываться, собираться на работу.
        Нет, это волшебное видение было даровано мне только спустя два года. Мне снился Он.

        «В то зловонное утро мне снились кошмары. Кровь, жестокость, погоня. Меня кто-то большой, бесформенный и темный пытался покарать. Но я бежала. А когда не было сил больше бежать, я останавливалась и сражалась. Ожесточенно, как в последний раз. Ни на жизнь…
        Он сел перед кроватью на коленки и обнял меня, потом заглянул в глаза. Я погладила его по голове, разделила слипшиеся пряди. Хороший. Добрый. Трагичный.
        - У тебя есть обратный билет? – спросил он.
        - Есть.
        - Значит, часики уже начали обратный отсчет: тик-так, тик-так.
        Он закурил. Я оделась. Мы пошли знакомиться с его друзьями. На душе еще был выжженный пустырь, но предчувствие заполнения уже начало появляться. Что-то будет. Но что? Я словно начинала дышать, еще боязливо. Но с каждым разом души хватало на все большие и большие глотки воздуха. Да, я выпью эту чашу.
        Пришел вечер, а с ним и мы – домой. Долго говорили. Пили чай. Я старалась не смотреть по сторонам. Везде было страшно: полуразрушено и грязно. «Где ставить свечу, если в храме сарай», - вспомнилось мне. Он прибирался, но как этот сарай прибрать? Где на полу не было земли, там была пыль, где не валялось окурков, там лежали пивные крышки или обрывки бумаги. Пахло сыростью. За спинкой кровати резвились комары, радуясь, видимо, тому, что сегодня у них будет сытный ужин. Он цитировал стихи. Мои. Я думала. О нем, о себе. О том, что мы совершенно не созданы друг для друга. Так какого черта я приехала? Он замолчал. Он вновь смотрел на меня своими трагически грустными глазами. «Тик-так, тик-так». И я знала, какого черта я приехала.
        Беспокойная ночь душевных метаний. Моих. Его. Ненавистное утро. Будет или нет? Я приоткрыла глаза, поднялась над подушкой, посмотрела на него, чтоб прочесть в его глазах ответ. Сердечная нежность сплелась с ароматом затхлости, животная злоба и жадность смешались с материнским сочувствием. Такой хрупкий, такой беззащитный в своей любви… Будет. «Я не смогу» - «Сможешь». «У меня не получится» - «Я помогу». «А что же я буду делать без тебя?» - «Ждать». Мой жестокий палач восторжествовал. Мучительная казнь для обоих. Приведена в действие. Отвращение к себе, ненависть к нему.
        «Тик-так, тик-так», - горько вздохнул он, прикуривая для меня сигарету. Уже казненный.
В этот вечер в кругу друзей мы были рядом, неразлучны. Он сидел на полу рядом со мной, обнимал мои колени и целовал их. А я гладила его волосы и думала, что это уже скоро закончится. Осталось совсем чуть-чуть подождать. И больше я никогда его не увижу. Он словно вторил моим мыслям: «Тик-так, тик-так».
        В эти минуты он был почти счастлив, трагически счастлив. Он чувствовал расставание каждой клеточкой своего тела, каждым моим вздохом, каждым нашим соприкосновением. Он, кажется, старался запомнить каждое мое движение, каждую позу, каждое слово. Он страдал и наслаждался своим страданием. Смаковал его. Он не умел по-другому. А я могла бы его научить. Я думала, что могла.»

        Она всё писала и писала. Давно кончились песни и сплетни, еще раньше – пиво и орешки с чипсами. Он тихо говорил с Вано, время от времени грустно глядя в ее сторону. «Ну, и что ты медлишь?» - говорил Вано. «Не могу решиться. Все откладываю». «Ты думаешь, она вечно будет тебя ждать?» Она этого не замечала. Она была там – в прошлом. Она чувствовала и жила сейчас в нем. Настоящее для нее не существовало.
        «Фа, мы по домам!» - махнул Вано рукой. Она встрепенулась, как-то вымученно заулыбалась и встала проводить компанию, сперва припрятав листы.
        Дверь закрылась. Все ушли. Стрелки часов близились к полуночи. Она ушла умываться. Он расстелил постель.

        Что же с ней происходит? Неужели у нее роман? Да, она много о Нем говорит. Она постоянно о Нем говорит! У них должен быть роман. Верно, о Нем она сегодня грустила… Не отдам. Моя!

        Хорошо, что этот день кончился. Так устала, так морально выдохлась… Нет уже ни решимости, ни силы воли. Хочу спать. Просто забыться. А еще лучше – встретиться во сне с Ним. Пусть Он придет, пусть обнимет меня и скажет, что все будет хорошо. Что теперь мы вместе и поэтому все будет хорошо. А завтра я проснусь счастливой.

        Она вошла в комнату и плюхнулась на кровать. Уткнулась лицом в подушку и натянула одеяло до ушей. Он лег рядом на бок, подперев рукой голову. Под одеялом его пальцы заскользили по ее холодной спине. «Ты спишь?» «Уже почти…» Настойчивым движением он развернул ее на спину и крепко приложился к ее губам, сломив их сопротивление и с силой пропихнув ей в рот язык. Руками он уже мял ее скромные округлости, стягивал белье. Вот черт!.. Как же это все похабно, грубо, отвратительно. Не хочу его! Ненавижу его! Как можно было бы в принципе полюбить это животное? Надо закрыть глаза, и представить, что это не он. Кто-нибудь не существующий. Настолько омерзителен, что не верится в то, что он существует… Где же былая нежность и трогательность? Так не целуют! Так не прикасаются. Так даже, наверное, не насилуют. Так - только тузик грелку… Всё, ритуал пройден. Как гуттаперчевую куклу он начал ее крутить и вертеть, перебирая все известные ему позиции. Она молчала. И терпела. Кончи уже скорее и оставь меня в покое… Животное! Он остановился и задрожал. Провел рукой по ее спине. И продолжил. Скучающе будничным голосом она спросила его: «Ты еще не всё?» «Я хочу, чтоб тебе было тоже хорошо. Не успокоюсь, пока ты не кончишь». То, что она думала, уже не укладывалось в форму слов. Тик-так, тик-так. Хватит. Пора… И она театрально изобразила оргазм. Очень правдоподобно. Взяла полотенце и стерла с живота и груди его пот. Передала полотенце ему. И свернулась калачиком. Он улегся на спину и, повернув ее к себе, устроил у себя на груди. Почти сразу захрапел.
        Откуда взялась в нем эта звериность? Ну, опустим то, что я ее уже еле сношу. Но откуда? Такой мягкий и робкий, такой трагичный и чувствительный, во время секса он стал превращаться в жестокую одичалую скотину? Если человек любит, то он прикасается с любовью, целует с нежностью, говорит, будто поет. Но вот с такой ненавистью… Нет, не хочу больше думать об этом. Пусть лучше мне приснится Он, и я забуду про всё это. Пусть Он просто придет и обнимет меня, и тогда все станет хорошо. И я буду счастлива. Хотя бы во сне.

        Утро пришло днем. Она недовольно поежилась, высунув голову из-под одела, и от души чихнула раза три подряд. «Будь здоров!» - донеслось с кухни. «Всегда готов», - охрипшим спросонья голосом отрапортовала она. Горько-сладкий аромат обещал кружечку кофе в постель. И это было приятно. Но открывать глаза не хотелось.
        Вдруг жгучее чувство неловкости захлестнуло ее. Так бывает часто, что ни с того и с сего приходит на ум какое-нибудь воспоминание и становится неловко. И от бессилия исправить прошлое становится еще неуютнее. Она съежилась.
        Сердце в очередной раз забилось в ожидании огня. Открывается дверь, как-то слишком медленно, будто пространство стало огромным, а я малюсенькой. Ноги дрожат. И это лишь начало. И вот Он. Он пока не видит меня, стараюсь не смотреть, ибо встретиться взглядами – это моя смерть, мой крах, мое бесконечное падение. Грехопадение. Ничего не значащие приветственные фразы. Сосчитала все косяки и углы на своем пути. Главное не смотреть. И вот я не удержалась и посмотрела. И кресло подо мной начало падать, а мир кружиться. Внутри по мне пробежало стадо хомячков. Напряженно застыла, чтоб не провалиться в бездну. И пришло откровение – глаза в глаза. Исчезли расстояния. Так близко, почти тепло. Так нестерпимо жгуче изнутри. Захотелось рвануть навстречу, забыв правила и приличия. Или убежать и спрятаться, ибо невозможно обуздать себя.
        Господи, как же трудно не улыбаться Ему навстречу. Хочется всегда улыбаться Ему, ибо Он рождает в сердце радость. И ее слишком много для меня одной.
        А вдруг Он заметил? А вдруг Он все понял? Как скрыть ее?
        Так близок и так далек. Так нужен мне. Нет, я не желаю Им обладать. Я просто хочу, чтобы Он был. Волна нежности. Еще волна. Одна за другой они пробегают в сердце. Невозможно переключиться ни на что другое. Но лучше бы переключиться…
        Отвела глаза. Спряталась в будничных пустяках. Все. Больше не смотреть.
        «О чем ты думала, Фа?» На столе уже стоял утренне-дневной кофе. «О чем ты думала?» - он заулыбался и сел рядом на кровать. Она приоткрыла один глаз. Как кошка. Приоткрыла и закрыла. Свернулась калачиком и натянула одеяло обратно на уши. «О чем ты думала?..» «А что?» «Пора вставать». Он потянул с нее одеяло. С детства ненавижу, когда с меня стягивают одеяло. Папа вечно по утрам будил в школу, а чтоб ускорить процесс просыпания, тянул одеяло. И становилось холодно и неуютно. И стеснительно, потому что неловко как-то перед папой было светить трусами. И приходилось отбрыкиваться, цепляться за края и скрипучим голосом орать, чтоб тебя оставили в покое. А когда экзекуция венчалась полнейшей победой над вражеским пробудителем, оказывалось, что во время боя уже проснулась. И приходилось вставать и идти в школу.
        «Не тронь одеяло! Ненавижу, когда с меня одеяло стягивают!» «Пора вставать… Сейчас ведь будить начну…» Он нырнул к ней под одеяло и быстро избавил ее от белья. Ни вам а-ля поцелуев, ни вам а-ля ласк: взял и вставил. Козел!.. И когда успел раздеться… «Всё, убедил, я встаю». «Нет уж, лежи теперь». Козел! Вот такая плата за кофе в постель. Козел…Любовь все-таки зла, ведь раньше или позже козленок вырастает в козла.

        Она не рискнула пить кофе в постели, а поскорее выбралась за стол, и только тогда сделала глоток оживляющего зелья. На стол легли вчерашние листы. И все на свете, включая избранника, беспокойно слонявшегося по квартире, перестало существовать.

        «Я сидела на ступеньках. Двадцать минут до выхода. Закурила сигарету. Он подошел сзади, закопался в мои курдяхи, обнял за шею. Как-то по-детски. Я чувствовала себя сытой, сожравшей все сливки кошкой. Ему же я оставила свою горечь и отраву: короткие воспоминания о почти сбывшейся мечте. Я ненавидела нас обоих, но чувство довольства не покидало меня.
        «Тик-так, тик-так», - мне на ухо прошептал он. Да, правильно. Ведь я уже придумала, как закончить это недоразумение.
        - Обещай мне, что ты не будешь плакать.
        - Не буду. Обещать не буду.
        - Тогда пообещай, что будешь держаться.
        - Нет.
        - Ну, хоть что-нибудь пообещай!
        - Если ты уйдешь, я спрыгну с крыши.
        И он мог бы. Я знала, что он мог. Мы в ответе за тех, кого мы приручили? Ага, расскажите мне. В тот момент я чуть не подавилась дымом. Картина светлого будущего в темнице сырой меня радовала мало. Я повернулась и посмотрела ему в глаза:
        - Не спрыгнешь.
        - Даже если не спрыгну, так вены вскрою.
        - Попробуй только.
        - Хорошо.
        - Что хорошо?
        - Попробую.
        Хорошо было совсем другое, разумеется. Раз он начал торговаться, значит, просто играется. А вдруг нет?

        « - Тик-так, тик-так, - шепнул он мне на прощанье, когда я садилась в поезд.
        - До скорой встречи, Фа! Ждем тебя летом! – крикнули ребята.
        Я была счастлива, что уезжаю. Но я увозила с собой ядовитую занозу в сердце: а вдруг и правда спрыгнет? Как теперь сказать?

        Когда я узнала, что Его больше не будет в моей жизни, мир потерял основу, а движение причину. Ни слезинки. И это уже была не я. Я – лишь дым Его огня. Оцепенение сковало душу и тело. Никак двигаться. Но это не как раньше. Теперь не переполнилась, теперь до вакуума опустела. Его боль принизала меня целиком, вцепилась в меня. Не отпускала. Захотелось подойти, обнять, подарить хотя бы кусочек тепла и любви на прощание – просто отдать, ибо душа просила отдать. Но вдруг Он не примет? И это не мой разум думал и не мой голос говорил. Как-то размеренно, спокойно, разумно. И не хотелось плакать. Нет, не могло быть слез. Почему слезы? Плачет человек, когда у него руку или ногу отнимают. Но когда у него отнимают душу, он умирает и уже не может плакать. И всё же главное, чтоб Он был. А всё остальное в Его жизни приложится. Без меня, без моего участия и моей помощи. Без моей лю...

        «Я не отвечала на его письма и sms-ки. В icq я была для него невидима. Мне казалось, что теперь-то уж я точно сбежала, что теперь я в безопасности. Далеко. И не видно.
        Однажды вечером я уже собиралась с работы домой, когда мне написал Вано: «Фа, что-то с ним совсем не так. Созвонись с ним, пожалуйста». И я позвонила. Он сидел на крыше. Почему? Потому что я исчезла. Я, что, решила бросить его? Но мы же с тобой не пара, ты это понимаешь. У нас нет будущего. А проверила ли я? Дала ли нам шанс на будущее? Если всё вот так и закончится, то он не намерен жить долго позже окончания. Он уже на крыше.
        - Извини, у меня срочный звонок. Я тебе чуть позже перезвоню. Через несколько минут. Подожди меня, хорошо?
        - Хорошо.
        Я набрала номер Вано: «Срочно дуйте на крышу и снимайте его! Я пока с ним поболтаю».
        Перезвонила. Приеду ли я летом? Конечно, приеду. Не ухожу ли я от него? Нет, не ухожу. С чего он только это взял? Я просто была очень занята на работе. Не было совершенно сил, времени и возможности позвонить или написать. Приеду, вот все и обсудим. Ребята подошли? Неужели? У вас новая традиция – встречаться на крыше?
        Лето пришло скоропостижно.»

        Она так увлеченно писала, что невольно хотелось бы увидеть хотя бы кусочек ее рукописей. Что за тайна? Почему мне нельзя читать? Что за новая традиция – не показывать, пока не окончено? Не умылась, не причесалась (завязала скатавшиеся волосы в узелок) – сразу села писать... Наверное, замерзла. Даже шаль не накинула.

        Он подошел к ней и аккуратно положил ей шаль на плечи. Она дернулась так, что чуть не разбила ему макушкой подбородок. «Ты что делаешь?!» - нервно взвизгнула она, поднимаясь ему навстречу. «А ты что дергаешься? Шаль тебе принес, чтоб не мерзла», - ответил он. «Спасибо», - как будто расслабляясь, сказала Фа и крепко обняла его за шею, - «спасибо». Немало удивленный таким порывом участия и ласки, он смущенно гладил ее по спине. Она его тоже – в ответ. «Пойдем завтракать». Успешно сплавила его на кухню ставить чайник, сунула листы в необъятную дамскую сумочку и спокойно пошла умываться.

        «О чем ты пишешь?» - спросил он, ненавязчиво придвигаясь. Начинается… Ну уж нет! «О Любви». «Какой?» - он вновь немного придвинулся. «К мужчине», - отрезала она, резко встала, выплеснула остатки чая в раковину и быстро вымыла чашку, пока он не успел еще сориентироваться и пристроиться сзади. Он с досадой посмотрел ей вслед.

        Усвистала. То есть у нее настрой, то его нет. Не поймешь. То она мягкотелая и меланхоличная, то нервозная и капризная. Раньше она была другой. Раньше… раньше, когда Он был! Да, а когда Он ушел, она совершенно переменилась. Стала неласковой, взрывной и как будто равнодушной – ко мне. Неспроста это, ой неспроста…

        Зазвонил телефон. «Да, алло», - равнодушно сказала она и начала меняться на глазах. В этот момент, казалось, у нее внутри произошел большой взрыв и родилась новая вселенная, так она просияла. «Да, конечно. Давай! - еле сдерживая улыбку, ответила она. – Я часа через полтора смогу, не раньше. Через два лучше? Хорошо, значит, через два. Договорились. Давай, до встречи! Ага.» Она засуетилась по квартире, заполняя собой практически все пространство. По пути она мурчала песенки и не переставала улыбаться.
        «Ты куда?» «Мне по делу надо на встречу съездить, - отвесила она по пути в ванну. – Я ненадолго». «Это Он звонил?» «Ага». Она уже крутилась возле шкафа, вываливая на кровать вешалку за вешалкой. Он схватил ее за запястье и рывком развернул к себе – лицом к лицу, глаза в глаза. Бешенные глаза в бешенные глаза. «У вас роман?» «Нет. Деловая встреча. И думай впредь, что говоришь. Роман… не было и не будет никогда. Променять любовь к душе на роман с телом, человеческое на животное – ни за что. Как ты мог вообще обо мне такое подумать, не то что сказать?» Он смутился. Видно было, что его начали съедать серьезные сомнения вкупе с совестью за нанесенную несправедливую обиду. Как-то неуклюже он начал оправдываться: «Ну... ты все время раньше говорила о Нем, то ненавидела Его, то обожала. Он просто не сходил у тебя с языка. Даже когда мы ездили отдыхать. А потом Он ушел, а ты потухла. И вот опять загорелась. Как мне это было еще истолковать?» «Вот как угодно, но только не романом. Или ты меня плохо знаешь? Или ты мне так вот доверяешь?» Я и сама бы себе не доверяла, если бы не ты, козленочек мой, моя Великая Китайская Стена, моя хрупкая картонка, моя последняя соломинка. «Прости. Ты права, Фа… прости меня, пожалуйста». В ответ она только сочно чмокнула его в губы и продолжила собираться. Можно было бы еще поругаться, но не время. Да и не хочется что-то себе нервы мотать. Все равно не поймет. А завтра уже наступит «послезавтра». И все как нельзя кстати складывается. Неслучайно Он позвонил именно сегодня. Очень вовремя… Она уже собиралась уходить. Перед зеркалом поправляла прическу, когда он подошел сзади, крепко обнял ее и сказал: «Выходи за меня замуж».
        Она удивленно вскинула на него глаза. Внутри все похолодело и разом воспротивилось. Совладала с собой. Улыбнулась. «Я подумаю. Дай мне времени до завтра. Все, пора, пора». Извернулась, выскользнула, быстро чмокнув его в щеку.
        Она шла по улице и нервно курила. Руки дрожали.
        Да, многого можно было ожидать от него. Но только не этого. И зачем ему жениться? Испугался, что я уйду? Присвоить меня захотел, чтоб никуда не делась? Я всегда только своя! Замужем или нет. Всегда.

        Она пришла слишком рано. Заказала двойной американо, выложила на стол листы, бегло просмотрела их. Заглянула себе в душу. И принялась писать.

        «Лето так же скоропостижно и кончилось. А я так и не сказала. Ненавидела себя, чувствовала виноватой, испытывала отвращение к себе, но сказала совсем иное: «Приезжай ко мне».

        «Глава последняя: чем все кончилось.
        Он приехал. И остался. Два года я изо всех сил старалась полюбить его. Еще год – хотя бы смириться. Предложил мне окольцеваться с ним. А я уйду. Наконец-то я уйду. Мне больше не нужны ни воздух, ни стена.»

        В кафе вошел Он. Но она больше не боялась смотреть. На душе ее было просто, свободно и тепло. Ни горячо, ни бурно, ни смятенно – глубоко и тепло. Она улыбалась Ему навстречу. Душой.

        Когда она уже вышла из кафе, за спиной трепетали невидимые крылья. И лишь одна незавершенность не отпускала от земли.         Она набрала его номер.
        - Я сегодня еду к Анне в гости, у нее и останусь. Давай завтра встретимся в парке.
        - Фа, ты меня любишь?
        - Да, я тебе уже много раз говорила. Ты очень хороший и добрый человек. Как можно тебя не любить?
        - Ты от меня уйти хочешь, да?
        - Давай завтра поговорим.
        - Ответь сейчас.
        - Да.
        - Ты к Нему едешь?
        Она замолчала. О чем с ним еще говорить? Объяснять? Оправдываться? Какая же я дура… Разговор должен был случиться еще три года назад. Нет, конечно, она ехала не к Нему. Хотелось многое обдумать, переосмыслить, прочувствовать. Она ехала к Анне.
        - Давай завтра в полдень в парке у памятника. Все и обговорим.
        - Нет, не надо нам с тобой встречаться. Я сегодня же уеду. И не звони мне. И не пиши, пожалуйста. Я сам тебе позвоню потом, когда немного успокоюсь.
        - Пообещай мне, что ничего себе не сделаешь.
        - Обещаю.
        Он положил трубку. Она позвонила Вано и попросила позаботиться о нем.

        Другой день – другая жизнь. Она повернула ключ в замке. Дверь приоткрылась. Пахнуло полупустой квартирой – теперь прозрачной и звонкой. За окном зима. И снег кончился. А в паутину тюля вонзились морозные лучи солнца. Приоткрытая форточка, легкий сквозняк. Она вдохнула новый запах этого дома, как вдыхают свободу – полной грудью.
        Послезавтра случилось вчера.

Моя жизнь на работе - сплошная скука, но все меняется, когда приходят они - люли от начальника...

Что-то разорвало путы тупизма и я вновь с удовольствием взялась за книги. Или, может быть, это книга хорошая попалась...
Дочитаю - отпишусь )))
А может, это музыка просто другая? Воодушевляющая, поднимающая с глубины души радость.
А может это просто природа переменилась ко мне и вдохнула жизнь в обветренные губы?
We'll see later.

... пришла. Абсолютно ледяная. Негреющая. Но весна!
Уже третий день подряд сквозь голубые занавески сутра светит солнце как-то неуловимо по-весеннему. А в открытое окно (стоит его только приоткрыть, чтоб услышать запах весны) врывается ледяной воздух. Без запаха. И пусть врывается. Главное, что это ВЕСНА!

Да, очень все эгзистенциально-абстрактное вокруг. Никаких четких контуров, осязаемых предметов - вот такое состояние. И голова понимает, что всё совсем не так, а чувства, эмоции и ощущения не вкючаются. Как будто потухла. И с чего вдруг? Есть с чего потухнуть. Есть отчего ожить. Не получается. Устала сражаться, устала пытаться. Хочется лечь и уснуть навечно. И не то чтобы хотелось умереть. Просто жить перестало хотеться.
Как в вакууме.

Посмотрела фильм...
Да, я довольно часто последнее время смотрю фильмы, ибо на книги сил пока что нет.
... так вот. Называется "Груз 200". Вспомню, кто насоветовал, - убию нахер!
Более омерзительного фильма я не видела еще никогда. Вообще никогда.
Вот уже второй день хожу словно кадкой говна облитая.

Улыбающаяся депрессия, говорите? ))))

А смерть, стало быть, вообще ржущая будет? Умереть от срыва живота или потерять критическое количество влаги, ухохотавшись до слез?

А может, тогда просто легче лечь и умереть? Не смеяться, не улыбаться, не плакать? Может, ну это всё в баню? Просто лечь?..

"Когда захочется просто взять и закончиться..." (с) Вольта

"Читай по слогам: любовь никогда не рисует ненужные кляксы, помятые факсы не жжет у дверей.
Не верь тем богам, которые здесь не танцуют. Они тоже дети, такие же дети своих матерей."
(с) Вольта

Странное у меня отношение к противоположному полу. Боюсь. Ненавижу. Люблю. "Алтарь" ждет, когда я сдам сессию...

Интересно, сколько мне потребуется времени, чтоб адаптироваться к работе.

Монашка - это образ мысли, страх, обида или крест?

Я когда-нить научусь высыпаться за 5-6 часов?

Меня колбасит. Резкий скачок. Как и всегда, ровно и планомерно расти не получается. Обязательно повляется кто-то, кто выдергивает за уши, болезненно вверх. Стремлюсь. Трудно. Как и всегда, все получится. Иначе нельзя. Иначе умру. Спасибо всем, кто сейчас меня тянет, любит, жалеет, ругает, учит. Без этого процесс проистекал бы медленнее, намного.

«Эй, голубки, кукареку! Я это, собственно, к чему… рота, подъем! Вставать пора! Уже давно солнце встало, а вы еще тут валяетесь!» «Спайк, а тебя не учили стучать?» - рыкнул на него Степка. «Хорошо-хорошо! Не буду вас смущать… но через десять минут чтоб оба были как штык на кухне. Я кофе варю. Надеюсь, никто не отказывается от этого божественного напитка?» «Иди уже. Щас придем». Я, как обычно, проснулась последней. Мне всегда трудно оторвать себя от постели, особенно, если она удобная и уютная. Степа уже оделся и собирался выходить из комнаты. «Подожди…» - я потянулась к нему, и простынь сползла на живот, обнажая один из лакомых кусочков моего тела. Он смущенно отвел глаза, я поспешно прикрылась. «Что такое, любимая?» Он сел рядом. Я опять свернулась вокруг него клубочком. «Поцелуй меня», - застенчиво попросила я. «Прямо сейчас?» «Нет, завтра, - я засмеялась. – Конечно, сейчас!» Он почему-то грустно вздохнул и отвернулся. «Ну, чего же ты боишься?» «А тебе не будет противно?» «Нет! Тысячу раз нет! Неужели бы я стала просить поцеловать меня, если бы мне это было противно?!» Он помолчал немного, а потом признался: «Я целоваться не умею…» «Не умеешь или не пробовал?» Он густо покраснел. «Это нетрудно». Я села на корточки и поцеловала его, но он весь напрягся и не думал отвечать на поцелуй. «Тебе неприятно?» - спросила я его. «Приятно». «Тогда не сжимайся весь в один сплошной комок нервов». Я вновь примкнула к его губам, и, о небо, он открылся мне навстречу. И еще. И еще. И еще… Все сладости мира не могли быть слаще его губ. «Тук-тук-тук! - крикнул Спайк из-за двери. – Вы что там, опять заснули?! Кофе стынет!» Я хихикнула. Степа сидел с мутными глазами и блаженной улыбкой на лице. «Уже идем, мамочка!» - крикнула я в ответ. «Стёп, ты не подашь мне пакеты с вчерашними покупками? Кажется, пришло время их обновить». Он медленно, еще не окончательно придя в себя, поднялся и принес мне пакеты. «А можно еще разок?» - спросил он. Я кивнула и хитро улыбнулась… Короче, вышли мы минут через двадцать, когда кофе уже был окончательно остывший, а Спайк обиженный и насупленный. «Ну, вы ваще, народ, наглёж! А этот чё так блаженно лыбится?!» «Да ладно тебе, Спайк! Харэ дуться, а то лопнешь, - я пихнула его в бок. – Мы больше так не будем. Честно». «Развратники, блин», - продолжал бурчать Спайк, но уже без обиды, а так – чисто из принципа. Весело бы было, если бы все развратники были такими, как мы… Я усмехнулась незаметно, чтоб никто не обиделся. «Планы у вас есть какие-нибудь определенные на сегодня?» Мы переглянулись со Степкой, он ждал моего решения. «Есть, - решительно заявила я. – На пляж пойдем загорать». Такой бурной, но молчаливой реакции я никак не ожидала. Мой возлюбленный, казалось, весь съежился. Глаза его выражали отчаянную мольбу. Спайк негодующе смотрел мне в глаза. Я, поняв причину, сама огорченно скукожилась и вздохнула: «Ну, как хотите. Тогда я одна пойду. Мне позагорать хочется». Потом, немного воспрянув духом и зарядившись остатками оптимизма, еще витавшего в воздухе, я подошла к Степке и уткнулась в теплое плечо: «Степ, ну что тебе всю жизнь теперь отшельником жить из-за каких-то несостоятельных комплексов? Ты нравишься мне. И Спайку ты тоже нравишься, - я оглянулась на него, чтоб увидеть подтверждение своим словам и, удовлетворенная результатом, продолжила наступление. - Какая тебе разница, что о тебе подумают другие? Давай отдохнем, расслабимся. Вот увидишь, это совсем не страшно». Я заглянула в его глаза и уже в который раз утонула в них. «Ладно, пойдем. Ты, пожалуй, права…» «О, вот и чудненько! Тогда оба марш переодеваться!» Я выпихала обоих из кухни и было принялась за скоропостижную помывку посуды, но не успела даже тарелки в раковину перенести, как эти двое ворвались обратно и с криками «банзай» подхватили меня: Степка под мышки, Спайк за ноги – потащили в комнату и послали легким движением на кровать, куда я и приземлилась не хуже добротного тюфяка. «Нам-то нечего переодевать, а вот тебе… давай уже сама, а мы с посудой разберемся». Всем было весело, все смеялись. Вскоре мы уже шли в направлении пляжа, наслаждаясь лечебным прохладным пивком.
Расположились мы несколько поодаль от моря, чтоб не сгореть. Спайк и Степка валялись на спине и увлеченно спорили о компьютерном железе, я поджаривала спинку и пребывала в своих радужных мыслях, когда мимо нас проходили две девицы. «Смотри, какой уродец!» - сказала одна другой в полголоса. Степка не слышал. Достаточно было того, что слышала я. Вторая еще не успела посмотреть в ту сторону, куда ей показывала подруга, а я уже с остервенением вцепилась в космы говорившей и со всей силы дернула ее к земле-матушке. Ее ноги подкосились, и, дико взвизгнув, она шлепнулась на песок. «Сука», - злобно процедила я и начала таскать ее по песку, дергая из стороны в сторону. «Уберите от меня эту дуру!» - верещала она. Ее подруга предприняла безуспешную попытку остановить меня: ей преградил дорогу Спайк. Степкина попытка оказалась более удачной, хотя я и вырывалась отчаянно, мои когти желали крови. Изрядно потасканная девица, пребывая в глубочайшем нервном шоке, быстро подскочила и скорее отшатнулась, нежели даже отбежала, на безопасное от меня расстояние. На языке ее, по всей видимости, еще крутились последние капли недосказанного яда, но, увидев мой неистовый взгляд, она сразу передумала говорить. Повиснув на руке своей подруги, она лишь прошептала: «Пойдем отсюда скорее. Психи какие-то…» Я сделала последний безрезультатный рывок в ее сторону и обмякла в Степкиных руках. «Солнце, ты чего? Совсем с ума сошла на людей кидаться? Чего они тебе сделали? Ты себе проблем найти захотела?» «Она сама виновата. В следующий раз будет думать, что говорит». Степка вглядывался в мои глаза, пытаясь понять, в чем же действительно дело. Вдруг его взгляд замутился сначала осознанием, потом горечью и, наконец, радостным удивлением. Он поднял меня на руки и закружил, крепко прижимая к себе. «Глупенькая моя! Хорошая, но глупенькая! Что ж ты теперь со всеми драться будешь? Я часто слышу про себя нелестные комментарии, особенно в спину. Уже настолько привык к ним, что даже обижаться перестал, только разве что смущаюсь… Не наживай себе лишних врагов и проблем. Обещаешь?» «Нет…» - едва слышно выдохнула я. Я понимала, что он хочет выглядеть рассерженным, изобразить, что журит меня, но я также понимала и то, что в душе ему очень приятно. И как раз это внутреннее приятство придавало его назидательной речи смысл великой благодарности и великого согласия со всеми моими действиями. «Пойдемте, что ли, еще за пивом сходим», - очнулся от остолбенения Спайк. «Сейчас, только немного посижу, приду в себя», - голосом умирающего лебедя сказала я. Степка усадил меня на полотенце, сам примостился рядом и обнял за плечи, уткнувшись в мягкие пушистые кудряшки. «Я вам тут не мешаю?» - возмутился Спайк. «Неа», - ответили мы хором. Через пятнадцать минут мы благополучно собрались и покинули песчаные места – от греха подальше.
«Спайк, а где твоя девушка?» - полюбопытствовала я, когда мы уже сидели в летнем кафе недалеко от Степкиного дома. Спайк – вполне симпатичный и интересный молодой человек. К тому же было очевидно, что налаживающиеся отношения между мной и Степой его несколько смущали, вызывая белую зависть: «тоже так хочется». Иногда он выпадал в свои мысли. Я подозревала, что думал он о какой-то премилой молодой особе. Что же их разделяло? «Загорает, наверное…» - грустно предположил он. Почему же нам было не присоединиться к ней? Или позвал бы ее с нами…» «Ага, конечно!» Я выжидательно смотрела на него, он еще сомневался вываливать на меня весь груз своей печали или нет. «Ну? Я слушаю…» «Во-первых, один из тех трех гопников – ее парень. Она уже занята. Правда, я не оставляю своих попыток завоевать ее сердце…» Я внимательно слушала его, Степка, казалось, и так был в курсе, что и логично. «… во-вторых, при всем желании, мы к ней больше никогда не сможем присоединиться, потому что ты недавно наваляла ее подруге». Глаза мои плавно, но целеустремленно приближались к размерам маленьких блюдечек. «Правда, мне не жаль. Дуры же у нее подруги! И меня они не жалуют, только и подзуживают против меня Ленку. Не было бы их, так, может, у нас с Леной лучше отношения складывались». «Нда… Нехорошо вышло…» «Вышло, как вышло. Что ни делается, все к лучшему». Спайк примолк, погрузившись в грустную думку. Я – в оперативную, активно соображая, что можно сделать. Но, как назло, мыслей никаких вразумительных не рождалось. Что ж, побуду Иванушкой-дурачком, раз доходит долго: утро вечера мудренее.
Так ничего и не решив в скипевшейся ситуации, мы пошли домой. Точнее, Спайк к себе, а мы со Степкой к себе. «Где твои родители?» - затронула я щекотливую тему. Было ясно, что здесь их нет, но где они, я должна была узнать. Засим я решилась коснуться запретного. Прекрасно понимая, что разговор будет не из легких, я расположила своего возлюбленного на диване и демократично самоустранилась на кровать, предварительно снабдив обе стороны топливом, развязывающим языки – вином. «Зачем тебе это?» «Мне надо это знать. Я хочу познакомиться с твоими родителями». Дурацкая, конечно, отмазка. Но ничего правдоподобнее я не придумала. Степка нахмурился. «Не получится. Не с кем знакомиться». Я молча слушала… тишину! Он, по всей видимости, и не думал продолжать. «Почему?» «Странный вопрос… потому что их нет». Даже в пляшущем и неверном свете свечи было видно, что он начинает злиться. Пусть решит, что он хочет сказать, пусть подумает, главное, чтоб недолго, а то и вовсе передумает говорить. Я закурила. Он тоже. Когда он затягивался, сигаретный огонек подсвечивал его лицо. Подбородок, нос, веки и щеки резко контрастировали с черной тенью, которой окрасила его лицо ночь. В глазах вспыхивал рыжий отблеск. И тогда он представлялся мне каким-то неведомым существом с другой планеты. Но с той же самой, с которой прилетела и я в этот чужой и враждебный мир. И от этого он казался еще роднее. «Стёп…» - позвала я его. Он вдруг, будто вернулся из того самого мира, дернулся и уронил пепел на диван. «Зачем же так пугать?» - попытался отшутиться он. Его попытка не увенчалась успехом. «Стёп..?» - уже с укоризной в голосе повторила я. Он глубоко вздохнул, наверное, осознавая, что легче рассказать теперь.
«Отца у меня не было. Ну, был, конечно, но кто он и что он, я понятия не имею. Он был, когда меня еще не было. И был недолго. А потом, даже не узнав, что буду я, он исчез. Знаешь, наверное, что такое курортные романы…» Я чуть не поперхнулась, но промолчала. Это мои дурацкие шрамы на сердце, величественно дарованные мне с барского матушкиного плеча. «А мама… мама заботилась обо мне, воспитывала. Она меня любила. У нее, конечно, бывали нервные срывы, и часто, но она меня любила. Знаешь, Надь, она мне говорила иногда в таких припадках, что отец мой – козёл, и я весь в него пошел. Но она все равно меня любила. Она умерла. Год назад». Он затянулся, лицо его опять полыхнуло рыжим отблеском сигареты. Глаза казались стеклянными. Я знала, что комок боли встал у него поперек горла. Он сделал большой глоток из кружки. (Пить вино из кружек – это кощунство. Но что делать, если другой тары нет?) «Она умерла от сердечного приступа. Она сильно переживала из-за меня. Она часто плакала, глядя на меня. Она не скрывала, она рыдала при мне, жалуясь на судьбу, за то, что она одарила ее козлом и уродом. И мне было больно. Но я старался ее утешить… а она все равно умерла.»
Он замолчал. Дальше истории не будет. История кончилась. Коротко и ясно. Мне. Ему не ясно, а мне – ясно. Я вылезла из-под одеяла и, прихватив бутылку со столика, подошла к нему, чтоб долить вина. Он ушел в свои мысли. Что я могла сказать? Грустно. И прошлого не изменить. Вино наполнило кружку до краев, а я села рядом и обхватила колени. Бестелесный отец, невротичная мать, драматичная я, а он – результат. Черт, бывает же такая невезуха… Все логично, но несправедливо. Волна нежности накрыла меня с головой, будто я хотела искупить все огрехи его жизни одним своим желанием. Что это было? Любовь? Сострадание? Жалость? (Какое низкое слово! Какое великое чувство!) Нет, он не жалок! Он … любим. Он был любим и до этого. У меня никогда не было к нему сострадания и жалости, я его любила. Всегда. И всегда буду любить. Ах, как же легко спутать эти три чувства. Почему? Они похожи друг на друга? Или они дополняют друг друга? Нет, у них просто есть общее. И это общее – любовь. Любовь к человеку. Любовь к ближнему. И любовь к людям. Одинаковое, но разное. Я положила голову ему на плечо и заплакала, кажется, потому, что не могла хоть как-то развеять боль своего любимого человека. «Не жалей меня», - разорвал тишину ночи охрипший голос. «Не жалею», - откликнулся ему не менее охрипший мой. «Понимаешь, это не жалость, это – любовь». Слово «любовь», почему-то, прозвучало паскудно – слишком банально и пошло. И мне стало стыдно за то, что люди не смогли придумать более красивого и благозвучного слова, чтоб обозначить это великое чувство. Степка втиснул мне в пальцы свою кружку, встал и вышел. Я судорожно глотнула вина, которое незамедлительно ударило в голову. Надо спать… Разделась, словно в тумане. Расстелила кровать… тоже словно в тумане. Все на свете представлялось нереальным и несуществующим, словно простой выдумкой. Вот открылась несуществующая дверь, вошел несуществующий Степка, откинулось несуществующее одеяло, несуществующий Степка смущенно разделся и лег в несуществующую кровать рядом со мной… и я, единственное существующее, прижалась к нему. И это было волшебство – он тоже стал существовать. И теперь существовали только мы двое. Он далеко… ближе, ближе, ближе… По волосам пробежали его пальцы, губы примкнули ко лбу. Волна страсти… Боже, почему? Почему раньше этого не было?! По щекам катятся слёзы. Чьи? Мои? Его? Наши. На щеках горячие поцелуи… губы сливаются в древнем священном танце любви. Что же сейчас будет? Будет. Он будет со мной. Он будет со мной! Нежное пугливое прикосновение к шее, плечу, груди… Он целует ее, целует как никто и никогда… с таким трепетом, с таким желанием… и мы сливаемся в одно. И ничего больше нет, и никого больше нет. Нет ни меня, ни его. Есть только мы. И мы – одно неразделимое целое. И сладостная нега охватывает тело и душу, обволакивает и ласкает, и плещется где-то в нас словно мед – медленно и томно. И мы вместе с ней. Руки, губы, ласки, поцелуи – все едино. А потом это все взрывается в одном едином неповторимом экстазе красок, чувств, эмоций. В безмерном торжестве жизни!

III
Ночные песни птицы вещей
Мне стали пищей для души,
Я понял вдруг простую вещь, -
Мне будет трудно с ней проститься.
Холодным утром крик последний
Лишь бросит в сторону мою,
Ночной певец, я твой наследник,
Лети, я песню допою...
Константин Никольский «Ночная птица»

Наше утро явно не было ранним. Дик надрывался во дворе, облаивая кого-то. С трудом соображая и с еще большим трудом разлепляя глаза, я отодвинула край занавески и выглянула в окно. Спайк и Дик вовсю резвились во дворе, отвоевывая друг у друга обглоданную палку. Я постучала по стеклу и помахала Спайку рукой. За кружкой кофе мы усиленно избегали разговора на тему, почему Спайк сияет не хуже своего нового осветительного прибора, вмонтированного под левый глаз. Было ясно, что теперь не только нас со Степкой коснулась эйфория любви. Ну, когда захочет – сам расскажет. И захотел довольно скоро, надо признать. Оказалось, что его опять заловили за непотребным занятием те самые бычары – за вручением цветов обожаемой Елене Прекрасной. Конечно же, отметелили. Он, как истинный рыцарь, отбивался. Похоже, кому-то порядочно всыпал. Елена обомлела от восхищения такими отвагой и мужеством своего верного поклонника и снизошла до того, чтоб согласиться на свидание с ним. Этим вечером. А у него фингал. Но все равно здорово. «Лан, Спайк, не переживай. Если ты не брезгуешь маскирующей косметикой, то я тебе все устрою в лучшем виде», - предложила я свою помощь, от которой Спайк никак не смог отказаться.
Вечером он с огромной охапкой роз улетел на свиданку, а мы со Степкой пошли прогуляться и свернули в кафе посидеть, отдохнуть и пивка попить. Как ни странно, именно там мы и наткнулись на наших голубков. Спайк влюбленно смотрел на девушку, которая мне показалась расфуфыренной пустышкой – по крайней мере, со стороны. Ее жеманные жесты и повадки меня не очаровали нисколечко, равно как и крашенные в платиновый блонд волосы и явно нарисованные черты лица. Но это его выбор. Ему я свое мнение высказывать не собираюсь. Мы разместились за дальним столиком, чтоб не смущать друга. Я сидела к Спайку спиной, Степка – лицом. Живая музыка трогала за душу. Степка заказал песню и пригласил меня на танец, нежно коснувшись пальцами моей ладони. «О чем поет ночная птица… одна в осенней тишине…» Медленно-медленно, обнявшись крепко-крепко, будто боясь друг друга потерять, мы танцевали. «Хочешь, я сделаю пластику? - спросил меня шепотом Степка. – И тогда больше никто не будет на тебя косо смотреть. И нас оставят в покое. И мы просто будем счастливы вместе. И никто наше счастье не побеспокоит ни словом, ни взглядом…» А я молчала. Я смотрела в его глаза и улыбалась, а он смотрел мне в душу. И мне нечего было ответить. Ведь он такой красивый, такой родной… «Хочешь?» «Не знаю. Ты и так красивый… Но если это нужно тебе – делай то, что считаешь нужным. Я поддержу тебя в любом случае, любимый…» Он прижал меня к себе еще крепче, погрузив пальцы в мои кудряшки, и ласково поцеловал в лоб. Я зажмурилась от блаженства, и мурашки побежали по коже. Уже давно закончилась песня, а мы все так и кружили в танце, медленно и самозабвенно под какую-то только нам слышную музыку. Когда мы очнулись (Почему? Он вдруг как будто вздрогнул.), Степа усадил меня за столик и удалился, пообещав вскоре вернуться. Я ждала, а его все не было. Но я упорно ждала и старалась не огорчаться и не думать ни о чем дурном. Потом не выдержала и обернулась. Лена тоже сидела одна за столиком и отчаянно ерзала. В душе поднималась страшная тревога, подло пощипывая пятки, словно начиняя распоротые ступни конским волосом. Я поджала ноги и поежилась. Тревоги надо гнать прочь. Все хорошо и иначе быть не может. Тут в кафе вернулись Спайк и Степка, оба какие-то серьезные и слегка раскрасневшиеся. В Ленкиных глазах загорелся радостный огонек, в моих, наверное, тоже. «Нас приглашают за столик познакомиться. Ты как?» Как будто у меня вообще был выбор… «Пойдем», - улыбнулась я. Вечер в целом прошел нормально. Ленка оказалась не такой глупой и жеманной, в общем, как и не особо алкоголеустойчивой. Правильная девочка-отличница из учительской семьи. Что с нее возьмешь? Спайк потащил ее к морю проветриваться и трезветь, а мы направились домой.
Еще у калитки Дик бросился Степке под ноги, то скуля, то стараясь подпрыгнуть и лизнуть его в щеку. Стёпа потрепал его по холке и велел охранять территорию, чтоб ни одна душа нам не мешала. Дик, понурившись, пошел в конуру. Заперлась входная дверь. Мы ввалились в спальню. Одежда падала куда ни попадя. Да и какая разница. Мы пылали в огне, и этот огонь назывался страстью. Это была буря. Это был ураган, который туманит разум и память, затягивая двоих в свою неистовую стихию. И потом это вспоминается одним сплошным калейдоскопом любви и безумия, прежде разлетевшись радужными сверкающими стеклышками чего-то великого и непостижимого. И вскоре блаженная пелена сна, маня и засасывая, обволакивает тело, унося душу гулять по неведомым мирам. И сквозь сон, сквозь эти чудные долины счастья, иногда прорываются былые страхи и опасения: вот он встает, мягко высвобождаясь из-под моей руки; вот он тихо и опасливо одевается; «Ты куда?» «Я скоро, солнышко…» - шепотом, ласково гладя меня по щеке, проводя пальцем по губам, словно прощаясь; как-то пусто и холодно становится; тянусь к его подушке и, сгребая ее в охапку, вновь устремляюсь туда, где радость и счастье. Но сказочные миры разлетаются, взрезаемые погребальным воем Дика, и ни один похоронный марш на свете не может быть более погребальным, чем этот надрывный протяжный вой, заключивший в себя всю мировую скорбь о безвозвратно утраченном.
Я проснулась, и горячие капельки пота потекли по вискам. Смутное предчувствие беды стало закрадываться в сердце. Стало одиноко и жутко. Где же Степа? Давно ли он ушел? Скоро ли вернется? На телефоне высветилось 5 утра. Ключи, его телефон – они здесь. Значит, ушел недалеко и ненадолго. Меня пробил озноб, и я сжалась под одеялом в маленький и замерзший комочек. Полчаса показались вечностью. Страх одолевал. Страх неведения. Не выдержав, я схватила телефон и набрала номер Спайка. Он не ответил. И еще раз. И еще раз. Спит, наверное, очень крепко. А Дик продолжал свою заупокойную песнь. В шесть скрипнула калитка, я не успела даже выглянуть в окно, как в дверь кто-то начал отчаянно ломиться. Я поспешила открыть. На пороге стояла Ленка, и лица на ней не было. Первобытный ужас, размазанная по лицу косметика: «Он… они… там… драка была… в больнице они… плохо… умирает… пойдем, пойдем скорее!!!» «Я ничего не понимаю, Лен! – паника накрыла меня с головой. – Что за драка? Кто в больнице?» «Умирает» мне не понравилось, и мое сознание вычеркнуло это слово из всего услышанного. Я поспешно оделась и, схватив сумку и ключи, последовала за Леной. Поймали тачку и всю дорогу молчали. У Ленки стучали зубы, а меня просто-напросто трясло. Попав в больницу, она рванула вперед, не обращая внимания ни на какие возмущенные возгласы вахтера. Я за ней. Рядом с реанимационным отделением суетились медсестры. Она вцепилась в одну из них и стала трясти: «Как он? Как он!!!» «Девушка, успокойтесь… Кто он Вам?» Слов «приходится» и «приходился» медсестра либерально избегала. «Любимый!!! – застонала Лена. – Как он?» «Который из них?» Я, понимая, что происходит нечто ужасное, но не совсем еще осознавая что именно, осела, сползая по стене. «В черной кофте!!!» «Он в очень тяжелом состоянии, но жить будет». В ушах у меня начинало звенеть, а к горлу подкатилась тошнота. «Девушка, Вам плохо?» - сквозь звон услышала я голос, раздававшийся будто издалека. Кто-то сунул мне под нос пузырек с резко и отвратно пахнущей жидкостью. «А со… вторым… с другим… что?» - с трудом проговорила я онемевшими губами. Хорошо, что иногда медсестрам и врачам хватает ума не задавать лишних вопросов… «Девушка, пойдемте в кабинет, там есть удобное кресло, там Вам станет лучше». Меня подхватили под мышки чьи-то сильные уверенные руки. Я послушно шла туда, куда меня ведут. «Вы знаете его паспортные данные и телефоны или адреса родных?» «Данные знаю, а родных у него нет. Разве только я. Но я не совсем родная». «Понятно». Врач замялся, помолчал. «В общем, его больше нет. Мне очень жаль это Вам сообщать.» Дальше я ничего не слышала и не видела. И не желала слышать и видеть. Я молча плакала, зубы скрипели и отдавались болезненными ощущениями, ногти разодрали ладони, а слезы все текли и текли. И ни единого звука. Лишь тишина. Потом откуда-то появилась Ленка и обняла меня. И тогда мы плакали вместе: я – молча, а она – рыдая.
Три ножевых ранения, два из которых оказались несовместимы с жизнью. Ленка и родители Спайка, которые очень хорошо знали Степку, помогли с похоронами. Я отзвонилась своим родителям, и они пообещали выделить мне средств, чтоб я выкупила его дом. Дика забрал Спайк. Но Стёпа не покинул меня, он всегда со мной. И я никогда его не забуду и не разлюблю. Уезжая, я еще не знала, что увожу с собою его вторую жизнь, плоды нашей любви – абсолютно очаровательных близняшек, Александру и Марию Степановну.

История пятая.
Вторая жизнь.
I
Догорает лучина, сгорит дотла.
Лишь метель прядет мое веретено.
И сама уже, точно снег, бела,
Но я буду ждать тебя все равно.
И сама уже, точно смерть, бела,
Но я буду ждать тебя все равно.
Мельница «Зима»

Минуло 3 года с тех памятных событий. Боль притупилась, а камень на сердце стал столь привычным, что я его уже почти перестала замечать. И только отчаянно тянуло вернуться и побыть там, где еще жили воспоминания моей любви, где еще не затихло эхо его голоса. Дождавшись отпуска, я выскребла все свои сбережения, села на поезд и укатила в жаркие края к крымскому морю.
Изменилась ли я с тех пор? Наверное, но я не могу этого сказать точно. Как и прежде, я не изменяла джинсам, топам и кроссовкам, лишь изредка и при особой необходимости размещая себя в классику и на каблуки. Волосы мои отросли уже до пояса, услажденные разными масками и кремами, и выглядели бы шикарно, если бы я их когда-нибудь распускала. Но я сторонилась излишнего внимания к моей персоне, особенно мужского. В сердце все эти годы жил только один образ, и я отчаянно обороняла его крепость, которая стала неприступной и, для стороннего наблюдателя, словно неживой.
Поезд медленно, но верно нес меня к месту назначения, мерно покачиваясь. Пиво хоть как-то успокаивало тревожно замиравшее сердце. Я уже твердо решила во что бы то ни стало узнать, что сталось с моим любимым, найти хоть кого-то, кто сможет пролить свет на события трехлетней давности. Я должна была наконец-то поговорить с кем-то о том, о чем молчала вот уже 3 года. Хорошо бы найти Спайка. Надеюсь, он меня узнает… С такими мыслями я покачивалась вместе с поездом, абсолютно погруженная в себя. Давно высохшие слезинки вновь скатывались по щекам, а попутчики, понимая, что меня не стоит трогать, общались между собой и не донимали расспросами. Они, верно, догадывались, что я заливаю горе морем пива. Сойдя с поезда, я пошла в первую очередь за пивом, чтоб утихомирить жуткое похмелье, от которого страшно раскалывалась голова. Да, здоровье-то у меня уже не то, что прежде, а сердце так и не научилось черстветь со временем, чтоб больше не переживать и не тревожиться о прошлом, горьком, тяжком.
Все мои пожитки поместились в небольшой рюкзачок, который ни капли не тянул мне плечи. Все самое необходимое я взяла с собой, все остальное я рассчитывала купить на месте. По этой причине я, ничуть не испытывая неудобств, купила карту и пешком направилась к тому месту, где, по моему разумению, некогда должна была находиться «штаб-квартира» моих знакомцев. Кто знает, может быть, они все еще тусуются там или где неподалеку… День уже занимался, и нестерпимая жара приходила на смену утренней свежести, улицы раскаляющегося города постепенно наполнялись людьми и оживали. Я глазела по сторонам, желая проникнуть в душу этого города, которую когда-то не успела рассмотреть и прочувствовать. Мне определенно нравилось тут. А может, переехать сюда жить? Здесь есть и жизнь, и люди, и любовь. Это, кажется, мой город, предназначенный мне кем-то свыше. Я уверена, что приживусь здесь. Холодное пиво сладостно наполняло мои жилы прохладной негой. Очень захотелось курить. Я достала из рюкзака пачку Pall Mall и зажигалку. Да, с тех пор, как я встретила Стёпку, я рассталась с Winston Lights и стала курить Pall Mall в память о нем. Не ахти какие сигареты, но дороже память, чем вкус. Жаль, что их горечь не способна перебить ту, что отравила мне душу. А вот и парк, а вот и бетонная стена, а вон там вон домик, за которым когда-то я спряталась и в котором последний раз видела Степку. Яркие образы, словно живые, прокатились горячей, обжигающей волной по моему сознанию. Тело покрылось холодной испариной, взгляд заволокло пеленой. Перед глазами стоял он, мой любимый, мой утраченный, мой вечный и верный человечек… и его проникающий в душу взгляд, такой желанный, такой глубокий, такой… На глаза навернулась очередная слезинка, которую я пыталась удержать, проглотить, скрыть. Но она все-таки вырвалась и побежала по щеке.
Неровной походкой я направила свои дрожащие стопы вдоль бетонной стены – обратный отсчет. Где-то там, в конце пути по разным дворам и подворотням, я должна найти хотя бы один след, стершийся со временем, хотя бы один звук, утихший за эти годы. Где-то там я должна найти ЕГО. Пиво перестало пьянить, взгляд превратился в безумный скоростной сканер. Он искал и находил обратную дорогу, дорогу к прошлому. И вот наконец-то мои поиски увенчались успехом. Недалеко от «коморки» увидела что-то знакомое. Кто же это? Я поспешила обогнать человека, высокого, худощавого, небрежно одетого. Я обернулась, едва обогнав его, и заглянула в лицо. Тот чуть не подскочил на месте и уставился на меня, застыв в ступоре. Я тоже. «Привет!» Он очнулся, крепко вцепился в мои плечи и начал меня трясти и смеяться: «Фадэста! Фадэсточка!!! Ты ли это? Как здорово, что с тобой все нормально! Сколько лет, сколько зим! Ты почти не изменилась! Фадэсточка…» «Я тоже рада тебя видеть, Спайк. Очень рада!» Я крепко обняла его, уткнувшись в плечо (он был на голову выше меня), и заревела. «Ну, что ты! Что ты… Не плачь. Ведь все же хорошо». «Не все! Не все…» Как известно, успокаивать женщину, которая уже решилась разрыдаться, бесполезно, и никакие увещевания не помогут, пока она не выплачется, не спустит пар. Поэтому Спайк терпеливо ждал, когда закончатся мои пьяные слезы и опухшие покрасневшие глаза разомкнут воспаленные веки. «Только не три их теперь», - предусмотрительно перехватил мои руки Спайк. Пойдем лучше, умоешься на криничке. Тут недалеко». Он обнял меня за плечо и аккуратно повел куда-то. Силы меня оставили, и я еле переставляла ноги, которые усиленно подкашивались и тянули меня упасть на земь, аки мешок с картошкой. Спайк меня практически нес, потому что я, кажется, навалилась на него всем телом. Терпения ему точно не занимать. Спайку я доверяла. Я чувствовала, я знала, что он надежный человек и хороший друг.
«Ах, вот ты где, гад!» - раздалось за спиной. Спайк обернулся и, схватив меня за руку, изо всех сил потащил куда-то. Я старалась поспевать. За нами гнались какие-то гопники с явно антисоциальными намерениями. «Фадэста, нам ведь не надо сейчас лишних проблем, да? Пожалуйста, постарайся поскорее переставлять ножками, - сказал он набегу. - Тут недалеко!» Я и так очень старалась. Вскоре мы вломились в какую-то калитку, которую Спайк закрыл на шпингалет, хотя тот вряд бы защитил нас от гопоты. Я упала на колени, запыхавшаяся, волосы растрепались и беспорядочно спадали на лицо. Неожиданно на нас бросилась гигантская овчарка. Я взвизгнула и вжалась в забор, закрыв лицо руками. Одновременно гопники вынесли калитку, а дверь дома, во двор которого мы беззастенчиво ввалились, открылась, и кто-то скомандовал повелительно, видимо, сопровождая слова жестами: «Дик, фу! Свои! Вон тех - фас!» Овчарка оставила меня в покое и занялась нашими преследователями, которые уже вовсю уносили ноги. Я еще сидела, съежившись и боясь открыть лицо, только слушала. «Привет, Спайк. Ну, ты, как всегда, нежданно-негаданно. Вроде вечером договаривались встретиться», - в голосе, отдаленно знакомом, слышалась усмешка. «Пардонте, форс-мажор, - отшутился Спайк. – Скажи-ка лучше, есть вода умыться вот этой милой даме?» Наверное, он указал на меня. Я убрала волосы с лица и взглянула на хозяина знакомого голоса. Он застыл, словно громом пораженный, я тоже не могла ни слова вымолвить. Первый порыв – броситься на шею. Я сдержалась. ОН жив!!! Его глаза вновь посмотрели в мою душу, а я, казалось, сошла с ума от счастья. Вдруг он отвернулся и сказал: «Ну, проходите, гостем будете, мадам. Или еще мадемуазель? Неважно, собственно. Чаю хотите?» В голосе его звучала сталь, которая истязала мое сердце. Спайк подал мне руку, помогая встать, и подтолкнул к дверям. Стифф (Степой, наверное, мне уже нельзя его больше называть…) поставил чайник. Мы молча сидели. Он упорно смотрел в сторону, Спайк неловко водил пальцем по скатерти, я настойчиво смотрела на Стиффа, пытаясь поймать его неуловимый взгляд. «Слушай, Стифф, а может, пивка за встречу? Я сейчас быстро сгоняю. А?» «Да можно», - процедил он, явно стараясь казаться равнодушным, хотя и не особо успешно. «Я скоро», - сказал Спайк и поспешно удалился. Я молча разглядывала своего возлюбленного. Он возмужал: вытянулся ввысь, раздался в плечах. Наверное, у него бы было красивое лицо, если бы оно 3 года назад не было столь жестоко изуродовано. Лишь глаза остались прежними. Почти… только холод, который жил в его сердце, сквозил в его взгляде. Или это была ненависть ко мне? «Как дела? Как жизнь?» - выдавил Стифф. «Нормально». На том наш разговор подошел к логическому завершению. Он не знал что спросить, я не знала что ответить. О чем говорить, когда нельзя говорить о самом главном? Он не хочет об этот говорить. А я боюсь. Боюсь начать первая. Вернулся Спайк и, неудовлетворенный безрезультатностью своего, как ему казалось, хитрого хода, вернее, отсутствием какого бы то ни было положительного результата, звякнул бутылками в пакете. «Так, что еще за меланхолия в наших рядах? Непорядок. А ну, быстренько просыпаемся. Ну-ка, оба! Зашевелились, очнулись!» Он открыл 3 бутылки и всучил нам пиво. «За встречу, дети мои!» Мы чокнулись и, натянув на лица фальшивые улыбки, крепко приложились к пиву. Заливать глупое молчание, когда хочется говорить – вот самая ужасная казнь за наши ошибки. «Ты уже где-то остановилась, Фадэста?» - пытался завязать разговор Спайк. Зачем он старается? Чего ради, если Стифф не желает меня видеть… «Нет. Наверное, мне уже пора, надо еще в гостиницу вписаться какую-нибудь», - промямлила я, ненавидя себя за свою трусость. «Если хочешь, можешь остаться у меня. Весь дом – мой, и комнат в нем достаточно», - встрепенулся Стифф. «Не знаю даже. Не хочу тебя напрягать. Ты, кажется, не очень рад меня видеть. Не хочу мешаться», - окончательно поджала хвост я, приподнимаясь со стула. «Да сиди ты уже! - резким жестом он усадил меня обратно. - Никого ты не напрягаешь! Приехала, нашла, а теперь убегаешь! Ты специально надо мной издеваешься?!» Его глаза ожили, в них больше не было холода. Гнев, радость, обида – что угодно, только не холод. Я смотрела на него и все больше узнавала Степку. Вот он! Он возвращается, он открывается! «Вещи-то твои где?» «Вот», - махнула я на рюкзачок, прислоненный к стене. «И это все?!» «Угу. Остальное куплю здесь. Не хотела много на себе тащить». «Вот и чудненько. Значит, ты сегодня же заселишься в любую комнату, которая тебе приглянется». Я улыбнулась. Стифф, кажется, оттаял. За пивом разговор становился все оживленней. Я рассказывала о работе, которая мне нравилась, но очень сильно выматывала. Они тоже рассказывали о своих делах. Когда натикало одиннадцать вечера, Спайк вдруг засобирался. Ему, оказывается, еще надо было к кому-то по делам заскочить. Наверное, соврал опять. Да ну и пусть.
Когда дверь за Спайком закрылась, Стифф заглянул мне в душу и воскликнул: «Как ты могла! Сначала бросила меня, а теперь приехала, чтоб разбередить старые раны! Ведь они уже почти зажили! Зачем ты приехала?» «Бросила тебя, значит? Хорошо, тогда скажи, как тебя ребята нашли?! Я молилась за тебя! Я просила бога, чтоб они успели, хотя и слабо верила. Лишь в этом моя вина. Ты сам прекрасно знаешь, что я не могла остаться, что мне надо было скрыться. Неужели ты не понимаешь, почему я приехала сюда? Я не знала, жив ты или нет. Но стосковалась по тебе. Мне хотелось быть там, где ты ходил, дышал, жил… Я счастлива, что ты жив. Мои молитвы были услышаны!» «Ну что, убедилась, что я жив? Успокоилась?» - в его голосе вновь зазвучал металл. «Зачем ты так жестоко?..» Я сломалась, плечи опустились, словно подрезанные крылья. «Хотя, пожалуй, ты имеешь на это право». Я достала сигареты и закурила, как тогда, погрузившись в себя. «Понимаешь, я скучала по тебе… я и сейчас скучаю. А ты так далеко, хотя и рядом». «Извини, мне надо обо многом подумать». «Хорошо, я пойду спать. Покажи мне комнату». Он провел меня по комнатам. Я выбрала себе малюсенькое убежище на втором этаже. Вот она, моя темница, в которой я смогу себя казнить жестоко и беспощадно.

II
Горы ждали весны,
Посылали солнце за ней.
Сосны видели сны,
Как им мачтами стать кораблей.
Мельница «Чужой»

Как говорится, ложусь на новом месте - приснись жених невесте. Я застлала постель и улеглась, думала, поудобнее. Но не тут-то было. Мало того, что сон не шел, так еще и трясло всю, просто отчаянно лихорадило. Да, казнь изощренная, изощренней не придумать. Часа через два усиленных ворочаний и метаний в кровати я все-таки забылась «сладким» сном. Кошмар гостеприимно взял меня в свои объятия и периодически, словно желая подразнить, на мгновение отпускал, когда я пыталась открыть глаза, обливаясь горячим потом, а затем вновь притягивал к себе. Мне снился Степка, еще тот – красивый и наивный. Потом черные. Они набрасывались на него, истязали, сжигая на нем, еще живом, кожу, избивая, втыкая в его грудь острые булавки. И он смотрел на меня и молчал, превращаясь в такого, каким стал теперь. Раны быстро заживали на нем, оборачиваясь ужасными рубцами. А глаза его становились холодными и жестокими, и все смотрели мне в душу, смотрели… а потом снова и снова… И я старалась прорваться к нему, я кричала ему, я звала его, я била кулаками ту прозрачную стену, которая разделяла нас, разбивая руки в кровь. Но все усилия были напрасны. Я плакала, стонала и все звала его и звала. А он смотрел, то красивый и наивный, то изуродованный и отстраненный. А я плакала, плакала, плакала. И ничто и никто не мог, как мне казалось, остановить эту бесконечную мучительную карусель.
Стук дверей вырвал меня из этого кошмара. Я вскочила с кровати, ничего не понимая, и начала метаться по комнате. Он подошел ко мне и взял за руку. «Что случилось, солнышко? Ты кричала… Что случилось?» Он смотрел на меня. Все его лицо было в рубцах, ужасно изуродованное. Неужто кошмар продолжается? Я отшатнулась. Дикие глаза блуждали по комнате и вновь останавливались на нем. «Я ужасен? Я тебя пугаю? Я уйду…» «Нет! Не пугаешь! Не уходи, я тебя умоляю! Боже, какой это был страшный кошмар…» По моему лицу катились огромные горячие слезы, разъедая солью кожу. «Не плачь, все кончилось», - сказал Степка и обнял меня. Я прижалась к нему крепко-крепко. «Где же ты был… я так по тебе скучала… мне так тебя не хватало…» « Я здесь. Не плачь». «Где же ты был! Мне так было без тебя плохо». «Я здесь был. Просто здесь не было тебя». «Почему ты меня не нашел? Почему? Я думала, тебя уже нет…» «Зачем я тебе такой – страшный». «Ты не страшный, ты самый лучший на свете». Он гладил мои волосы. Он, кажется, тоже плакал.
Я немного успокоилась и подняла глаза на него. Страшный? Нет. Ни капельки. Самый красивый, самый лучший. Рубцы, шрамы? Ерунда. Все равно самый красивый на свете. Я прикоснулась к его мокрой щеке и погладила ее, я не могла налюбоваться на него. И опять прижалась к теплой груди. «Я боюсь засыпать. Мне страшно». «Еще бы. Тут на чердаке всегда страшно. Хочешь, пойдем кофе попьем или пива. Я тебя поселю лучше в комнату рядом с моей, и тебе не будет страшно. И ты спокойно уснешь». «Нет, не могу спать. А вот от кофе не откажусь. Посидишь со мной?» «Конечно». Мы сидели на кухне, я притулилась у него под крылышком, как он когда-то в беседке – у меня. Кофе остывал на столе, сигарета тлела в пепельнице. Постепенно безумие, охватившее мою душу, уходило, оставляя мое тело вымотанным, выжатым как лимон. Я и не заметила, как заснула, провалившись в черную бездну без снов и переживаний. Душа не может страдать вечно. Когда-то наступает момент, что она больше не может чувствовать боли независимо от того, хорошо все стало или осталось, как и прежде, плохо. И тогда наступает спасительное забвение.
Когда я проснулась, полуденное солнце пыталось прорваться в комнату через занавес, а ноздри мне щекотал запах свежесваренного кофе. Я потянулась и приоткрыла глаза. Рядом с кроватью стоял стульчик с подносом, на котором меня с нетерпением ждала кружка ароматного кофе и несколько бутербродов с сыром. «Я взял на себя смелость определить меню для твоего завтрака, а также выступить в роли шеф-повара. Надеюсь, ты ничего не имеешь против?» «Нет, не имею», - улыбнулась я в ответ и приподнялась с мягких подушек, осматриваясь вокруг. «А где я?» «В моей комнате. Мне было спокойнее, чтоб ты спала здесь, а то вдруг тебе опять будут сниться кошмары, и я не смогу тебя от них спасти… Выспалась?» «Да. Спасибо. А ты?» «Эмм… я не спал, я думал». Он потупился. Я протянула к нему руку, и он подошел, присев на край кровати. Я свернулась клубочком вокруг него, уткнувшись лбом в его ногу. Степка колебался какое-то время, но потом, все-таки решившись, обнял меня за плечо. «Все хорошо?» «Угу, - ответила я и прижалась к нему еще крепче. - Скажи мне, что это не сон, что ты здесь и это всё - правда». «Если хочешь, могу тебя даже ущипнуть», - хмыкнул он в ответ. «Сходим сегодня по магазинам? Мне надо прикупить шмотья. У меня даже купальника нет». «Если тебе не стыдно появиться на людях в моей компании…» «Какой же глупенький! С чего мне вдруг должно быть стыдно?! И не надо начинать эту дурацкую песню про «я страшный», хорошо? Ты самый красивый!»
Поход по магазинам был вполне успешным, как и совместное распитие пива. Вечером к нам пришел Спайк и, удовлетворенный увиденным, присоединился к коллективной попойке. Поддатый, Степка уже не так сторонился меня и, вроде, вполне освоился со сложившимся положением вещей. Мы сидели с ним в обнимку, Спайк травил анекдоты. Мы смеялись. Всем было легко и весело. Наклюкались мы к полуночи порядочно, Спайк, считая косяки, направился домой, за что немедленно был отруган. Мы отправили его спать на чердак. Ему же не хочется встретиться со своими вчерашними знакомыми невзначай в темном переулке… «Хочешь, ложись опять спать у меня». Я кивнула и, серьезно пошатываясь, направилась в комнату. Расстелив постель, я с удовольствием плюхнулась на большую и мягкую кровать. Дневной зной не коснулся этой комнаты, и в ней было по-вечернему свежо и приятно. Вскоре пришел Степка и стал устраиваться на диване у окошка. Я приподнялась и удивленно наблюдала за ним. Что он делает? Вот чудак! «Ты куда?» «Спать», - буркнул он. «А почему на диван? На кровати места мало? Я не такая уж и толстая…» Он, кажется, в свою очередь удивился. «Вот же ты удумал! Ложись здесь». Он колебался некоторое время, видно было, что внутри него происходит какая-то борьба. Потом что-то победило что-то, и он подошел к кровати, укутал меня, как следует, и улегся, не раздеваясь, поверх одеяла. Я аж протрезвела от негодования. «Ты что чудишь?» Я выпуталась из одеяла и потрепала его за бока. По спине его пробежала дрожь. «Я не могу спать с тобой в одной кровати…» «А вчера ты как спал?» «Во-первых, я не спал; а во-вторых, я сидел на диване, у меня и в мыслях не было потревожить твой сон, завалившись рядом». «О боже! – я хлопнула себя по лбу в отчаянии. – Давай, короче, без дураков: раздевайся и забирайся ко мне. Будешь меня греть, если я замерзну». Я начала с него стягивать футболку, за которую он рьяно цеплялся, не желая с ней расставаться. «Да не покусаю я тебя! Ну, что на тебя нашло такое…» Наконец он сдался, разделся и лег с краешку. Блин, за что мне такое наказание?.. «Слушай, ты меня спиной греть собрался? Или филейными местами?» Он демонстративно повернулся и лег на спину. Я так же демонстративно уткнулась ему в грудь и долго пристраивалась. «Вот видишь, не съела и даже не покусала». Он молчал. Я уже поняла, что засну я нескоро, потому что он был рядом, а я к тому же еще и спала до полудня. Поэтому я лежала и слушала, как стучит его сердце, я наслаждалась его теплом и нежданно обрушившимся на меня счастьем, в этот раз отвоеванным у всевозможных невзгод. Он тоже не спал. Это я поняла, потому что сердце его бешено колотилось и успокаиваться не думало. «Зачем ты меня мучишь? Я не спал всю прошлую ночь и сегодня теперь не смогу заснуть» - не выдержал он. «Я не мучу тебя. Мне просто не хочется больше тебя отпускать. Никуда. Никогда. Я люблю, когда ты рядом», - ответила я. «Как ты не понимаешь, это выше моих сил чувствовать тебя, желать, но не иметь права даже поцеловать, прикоснуться! Ты сейчас в отпуске: отдохнешь и уедешь. Время уже начало обратный отсчет: тик-так, тик-так… Ты уедешь, а я останусь. И тем горче будет расставание, чем больше я поверю в то, что нереально. Сколько у тебя мужчин там осталось? Тебя ведь ждет кто-то. Ты быстро забудешь обо мне, а я буду помнить вечно. Я умру, когда ты покинешь меня…» Какая дикость! Какая глупость!!! Я вскипела: «Мужчин? Мужчин, ты сказал?! Три года я оплакивала тебя! Вот уже три года, как я превратилась в монашку, похоронившую себя заживо, без надежды на вторую жизнь, на хотя бы еще одну встречу с тем, кого я люблю несмотря ни на что, с тем, с кем даже смерть не способна разлучить меня! Боже мой… Неужели я действительно произвожу впечатление такой ветреной барышни…Неужели я действительно заслужила таких упреков…» Я села на кровати и схватилась за голову. «Это правда?» Он помолчал. «Это правда», - ответил он сам себе. «Прости. Прости, любимая моя! Я не хотел тебя обидеть. Я не знал… Я все это время старался ненавидеть тебя, придумывал тебе самые отвратительные обличия, но не переставал думать о тебе. Теперь я понимаю, что это было напрасно и нечестно. Я поступал как самый большой трус. Прости… Мне просто очень трудно поверить, что ты можешь не испытывать ко мне, такому уродцу, отвращения. Люди отводят взгляд, когда я хожу по улицам. А ты смотришь на меня, и я не вижу в твоих глазах отвращения. Но я боюсь поверить в сказку, которая сбывается наяву. Я боюсь ее потерять». «Не бойся. Я не исчезну больше. Обещаю». «Как же я люблю тебя! Я так давно и так сильно тебя люблю…» Степка притянул меня к себе и обнял. Я прильнула к нему. Мы замерли в этом единении, казалось, навечно. Но постепенно усталость взяла свое, и мы оба погрузились в глубокий сладкий сон. Не было больше кошмаров. Снилось что-то очень приятное. Снились его поцелуи и ласки. Снилось солнце, которое заливало нас с ним своим вечным светом. Снилось безоблачное счастье.

Ведь это меня предали! Так почему предателем чувствую себя Я?! Почему я должна себя ненавидеть за чужое малодушие?!

Жил-был друг...
Был он хороший, добрый и интересный. С ним никогда не было скучно: можно было поговорить на интересные темы, можно было усмеяться доупаду, можно было помолчать (и не было это молчание пустым, оно полнилось пониманием). И был этот друг надежным - на него всегда можно было положиться. И теперь он живет, но теперь его уже нет. В друзьях его нет.
Потому что он был не только хорошим, добрым, интересным и надежным, но и трусливым, жестоким и выматывающим душу. Он боялся быть искренним и брать на себя ответственность за тех, кого приручил (но несмотря на страх, приручал все равно), он боялся говорить правду в глаза, если эта правда была способна разрушить его образ "белого и пушистого". Он был жесток тем, что аккуратно и планомерно перекладывал свои оплошнусти в чужую копилку комплексов неполноценноти. ОН высасывал душу всем, кто имел неосторожность к нему привязаться, ибо он жил по принципу "Взять от человека всё, что можно, и выбросить его за ненадобностью. Ведь с него больше нечего взять". И он считал себя сильным человеком и непременно хотел себе такого же сильного человека в спутники. Но он упускал из виду, что он сам был слаб. И ни один сильный спутник не захотел бы его тянуть на себе. Ибо сила не в жестокости или всеобъемлющей сдержанности, не в обращивании себя всевозможными запретами, а в том, чтобы быть собой, не боясь ни чужого осуждения, ни собственного несовершенства, ни ответственности, ни привязанности, ни любви.
Когда-нибудь, я уверена, его мечта сбудется: он уйдет отшельничать. И дай ему бог мудрости, чтоб обрести силу.

ЗЫ: Дорогой бывший друг, игнор - это твой страх сорваться. Из чувства солидарности по старой памяти - ты тоже там.

Пережить бы ее поскорее. Она какая-то совсем со всех сторон неправильная. И ощущение такое, что все идет по спирали, причем, по темной ее стороне.

Перечитала всего Шерлока Холмса. Конан Дойль рулит ваще!
Взялась за Бальзака. Опять. Он же тоже рулит. По большому счету, Бальзак - сжатый, практический материал по психологии и личностной, и межличностной, и групповой. Психотипы расписаны очень четко. И внешность их тоже типизированная.

Приближается ДР. Это кажется какой-то вселенской катастрофой. То финансы поют романсы, то мамочкины истерики приходится выслушивать, что гостей у нас быть не должно, то еще что-нить в том же духе (каждый раз, однако, хотя и в пределах темы, что-то новенькое: она оригинальна, лядь-цуко). Откуда такая жопа?

Предприняла не знаю какую по счету попытку провести с мамой воспитательную беседу. Как всегда, эта беседа провалилась ко всем чертям. Она понимает, что она истеричка, но просто "ее простоянно все и вся провоцируют". Короче, за свои действия она не отвечает, потому что это мы виноваты. И еще она постоянно "интуитивно чувствует что все настроены против нее, даже если они и слова не говорят". Народ, это что за ваще пиздетс-то? Бред сивой кабылы, а не слова 50-летней тетки! Тут нововведение в ее проапгрейженой окалесице: у нее кризис возраста епта! Она хочет быть красивой и не стареть! )))) Ну, ладно. Я тоже хочу быть красивой и не стареть. Но ведь я ж никого не терроризирую тем, чтоб ходить и по несколько раз за день перемерять весь гардероб и допрашивать идет-не идет, слишком ли старое, хорошая ли еще фигура, не слишком ли маленькая грудь, не слишком ли толстая попа. Если бы это было хотя бы пореже. Например, раз в месяц, то это было бы еще терпимо. А вот откажешься прокомментировать (читать: похвалить) ее шапку, которую она носит уже полтора года ("идет-не идет"), так она впадает в истерику опять: "кругом одни негативщики!" Намедни папу довела до трясучки, на что уж он у меня само вселенское спокойствие... Орет и орет на него. "А это что? Что за помойка! Превратил дом в помойку! Захламил все! Я не могу здесь больше находиться!!! (при этом она обычно слегка приседает, разводит руки и судорожно начинает махать сразу и головой и руками и волосами и всем телом в целом) Сколько можно? Все выбрасываю твой хлам, выбрасываю, а он опять появляется! Никакой красивой жизни, хоть вообще домой не приходи!!!" Заметьте, это все происходит перед тем, как должен совершиться семейный просмотр "Иронии судьбы: продолжение", когда все уже сидят и ждут ее, а она вдруг хихикнув хватает мою новую кофту и убегает ее премерять. Ведь другого времени для этого выбрать нельзя!!! И вот во время примерки ее взгяд случайно падает на папин персональный уголок, где он складывает всякие понятные и ценные только для него странные вещички. И мама начинает коллапсировать. Я ничего не говорю - я папу тоже не вполне понимаю, только я на него не ору, а нормально говорю, когда он начинает чудить - и он успокаивается.
Трудно сказать, ЧТО будет сегодня вечером. Скорее всего опять очередная истерика мамашкина, остается только безудержно ржать. Но я точно знаю, что завтра она уедет в командировку, и ДА ЗДРАВСТВУЮТ 5 ДНЕЙ СПОКОЙНОЙ И БЕЗМЯТЕЖНОЙ ЖИЗНИ!!! Сестра уже ждет не дождется этой командировки, ибо ее затрахали настолько, что она стала неадекватно реагировать даже на мамочкино появление в детской. Сегодня утром Лерри предприянла очередную попытку заключить с мамой акт о ненападении: "Мам, давай договоримся, что ты больше меня не трогаешь, со мной не разговариваешь и ваще ко мне больше не подходишь, хорошо? Представь просто, что меня нет и все!" Оно и логично, ведь та появляется в нашей комнате только чтоб на Лерри за что-нить наехать. ТО "ложись спать" (при этом прилегает на кровать и начинает очень медленно моргать, после чего и вовсе вырубается - и хуй ее добудишься, она еще и ругается и пинается, когда ее пытаются перевести спать куда надо), то "вставай" (при этом стаскивает одеяло - это ужасно противно, и мне тоже, например - и начинает холодными руками щекотать, дергать за ноги и шлепать по ляжкам и попенции, что вызывает очень бурный протест у Лерри, само собой), то "опять школу прогуливаешь!", когда Лерри проспала, например. Самый прикол был вчера: Лерри ездила в Ярик в гости. Она 4 раза маме повторила в чт, что она поедет в Ярик на выходных. На удивление мамаша очень спокойно отреагировала: кивнула и опять переключилась на меня. Кто бы мог подумать, что она просто не врубилась в смысл и ее сознание просто вычеркнуло этот момент из жизни? А в результате что мы имеем: "Ты без разрешения уехала в Ярославль! Я тебе не разрешала!!!" Кхм, вапще-то Лерри уже достаточно взрослая, чтоб не спрашивать разрешения в таких случаях. Хватит и того, что она хотя бы сообщает о том куда и насколько отправилась. И еще момент: если бы это была первая или вторая подобная поездка!!! Ведь уже по отработанной схеме. И каждый раз ей "разрешают ехать" только после того, как мать выкричится. Какая она сука! Как она меня заебала! И сестру! И папу! Просто пиздетс. Заноза, блять. Скорее бы она свалила в командировку!

Вот такой у нас Желтый Дом в квартире творится. И я уже не помню тех времен, когда было иначе, ибо это длится уже много лет. И нет никакой возможности все исправить. Только уехать и сестру забрать, оставив бедненького паппи на растерзание этому ебанатскому монстру под кодовым названием "мамми-шарманни".

Ветер (Андрей Дмитренок - теперь нет смысла скрывать его настоящее имя) мертв. Подробностей не знаю. А если и узнаю, то вряд ли здесь напишу. Я пребываю в полнейшем шоке и абсолютно смешанных чувствах. И все время только и поворяю, что я в шоке. Наверное, со временем пройдет. Многое сразу хочется сказать и в то же время ничего говорить не хочется. Может, когда-нить потом...

Моя болезнь стремительно прогрессирует. Увы. Мне срочно надо лечиться.
Мама сегодня несколько часов думала после того, как я ей открыла глаза на реальное положение вещей. ДО этого глубокого раздумья, конечно, была очередная истерика. Потом она все же предложила мне найти врача и лечиться. Я ответила, что у нее столько денег нет. Она велела мне заработать. Она не понимает, что 1) в таком состоянии я не смогу ваще ничего заработать, ибо состояние на грани критического и в любую секунду может перейти за грань; 2) к гипотетическому времени получения нужной суммы я либо уже буду здорова, либо (что более вероятно) уже отдам концы.
Вот такая перспектива.
Я думала, что она правда хочет помочь, а оказывается она просто хотела сложить с себя ответственность, как и все остальные.
Классно. Не может не радовать.

Похоже, что я себя все-таки доведу до края, а потом пойду ампутировать эту дурацкую смертельную язву мозга в хирургическом порядке.

А ко всему еще плюсуется страшная алкогольная ломка. Я б и рада запить, но денег на это тоже нет (к счастью... или к сожалению...)

Когда проверяешь почту, а там только поздравления с праздниками (и почему-то еще и с днем рождения уже) от команды mail.ru...
Когда сутками сидишь в аське, а подавляющее большинство мессаг - спам... особенно ночью, когда аж вздрагиваешь от вновь замигавшего сигнала сообщения...
Когда список телефонных номеров в записной книжке перевалил за сотню, а смски приходят только от МТС... не говоря уже о звонках, которых нет...
Когда перечитываешь книги, и не помнишь ни имен героев, ни сюжета, ни автора, хотя читаешь уже не в первый раз...
Когда смотришь фильмы и плевать кто и что там делает...
Когда поешь песни - по привычке - а они выходят сухими и бесцветными...
Когда музыка осточертела, потому что с ней нельзя поговорить...
Когда тело ломит не от усталости, а от безделья и чрезмерного сна...
Когда единственная польза от еды - зубная боль...
Когда глубоко сожалеешь о том, что вообще открыл рот и решился окружающим сказать хоть словечко...

ЧТО ВАЩЕ ЗА ХУЙНЯ В ЖИЗНИ ТВОРИТСЯ?!

Advertisement